И именно тогда, когда над нашими головами принялись кружить многочисленные морские птицы, мы, пассажиры «Афея», увидели шхуну, идущую противоположным галсом в направлении гавани, хотя сигнальные флаги уже были спущены и первый пушечный выстрел только что прозвучал. Конечно, я тут же вообразила самое худшее: решила, что это пираты, опознанные с кубинской крепости, и сейчас по ним открыли огонь. Мой спутник — ему тоже хотелось поскорее сойти на берег — успокоил меня по части пиратов, но тут же передал печальную весть: едва маяк послал в море первый свой луч, капитан объявил, что город закрыт и придется ждать до утра.

Вот так вышло, что на запрос о разрешении войти в бухту мы получили отказ, и «Афею» пришлось провести еще одну ночь в море. Внезапно в моем распоряжении оказалось то, в чем я нуждалась менее всего: долгие часы досуга, невыносимо медленно тянувшиеся под звездным небом, в тревоге и размышлениях о содеянном. Ибо, что уж там говорить, было совершено преступление, и мы, то есть команда и пассажиры «Афея», недосчитывались одного человека, вместе со всеми поднявшегося на борт шхуны в Саванне. Только нам с Каликсто были известны все обстоятельства этого преступления, все «где», «как» и «почему», а также то, что это было именно убийство, а не что-то иное. Нам не терпелось поскорее покинуть борт «Афея», так что всю звездную безветренную ночь я провела в раздумиях о том, как поскорее оказаться на берегу, то есть как лучше всего ускользнуть от капитана, от кубинских таможенников, а также от полиции, которая, несомненно, прибудет в порт.

И двух недель не прошло с того момента, как я заперла за собой двери моего дома в Сент-Огастине. Отъезд мой ускорили две причины.

Причина первая: Себастьяна в своем письме велела мне отправляться в Гавану, пообещав открыть мне там некий «секрет».

Причина вторая: увы, я знала, что скоро либо умру от изнурения, либо буду годами влачить бремя бесцветной жизни в ожидании Дня крови, когда она истечет из моего тела, и умру в мучениях, неизбежно ожидающих каждую из сестер.