Потому что москиты умирали после кровавой трапезы, но так и оставались висеть на мне, не в силах вытащить хоботки, глубоко вошедшие в мою кожу. Вне всяких сомнений, при дневном свете я напоминала бы некую странную разновидность собаки далматинской породы, так меня покрыли пятна комариных трупиков. Даже при лунном свете я могла видеть, что открытые участки кожи потемнели и казались черными. Взглянув на кисти рук, я обнаружила на них подобие черных кружевных перчаток, как у испанской доньи.

Двое вахтенных ехидно захихикали. Один из них подмигнул мне белесым глазом — видимо, он испытывал восторг по поводу того, что затесавшийся в их компанию щеголь так страдает. Я хотела что-то сказать в ответ на их насмешки: например, заявить, что вовсе не страдаю от комариных укусов, что комары попросту… ну… слегка досаждают. Но все-таки промолчала. Однако это не означает, что я ничего не предприняла в свою защиту, ибо — увы, только теперь до меня дошло, что случившееся вполне могло соответствовать моему желанию, — вскоре насмешника с белесым глазом поразил чрезвычайно жестокий приступ кашля. Он жадно хватал ртом воздух, заглатывая вместе с ним жужжащие батальоны москитов. Не я ли оказалась виновницею его лающего кашля? Я не могла утверждать это наверняка; однако внезапно меня поразила soupşon, то есть догадка о собственной вине, что заставило меня перебраться поближе к носу, подальше от вахтенных. Когда я опять услышала хихиканье за спиной, вина мигом позабылась, и я стала осознанно размышлять о том, что предпринять, дабы заткнуть рот этим насмешникам. Интересно, подумала я, нет ли на прибрежных деревьях дроздов, чтобы они могли ринуться вниз на головы моих обидчиков, как дротики? Или можно было бы заставить змей падать с ветвей деревьев, под которыми мы проплываем. Теперь, ночью, эти ветви выглядят так, словно их обмакнули в серу; они похожи на каких-то инфернальных существ в отблесках света, источаемого установленными на носу жаровнями, где горят смолистые и узловатые сосновые щепки.